Брат служил в какой-то верблюжьей стране, где на рынках продавалось нечто, похожее на причудливый нож для открывания писем. Тонкий стержень из бронзы или серебра, длиной примерно с ладон..
Голос рассказчика в "Лотте в Веймаре" не только не уводит в сторону, избегает лирических и философских отступлений (исключение составляет разве что замечательный абзац из шестой главы романа: "Время, время! И мы его дети..." - впрочем, звучащий почти как преображенный монолог растроганной героини), но чаще голос автора и вовсе смолкает, уступая слово действующим лицам - весьма искусным собеседникам, как и следовало ожидать от людей столь литературной эпохи, как эпоха Гете и Шиллера. Такой объективизм изложения стоит в прямой связи с самим жанром, к которому принадлежит этот роман, - с историческим жанром. Автор "Волшебной горы" подобно рассказчику из романов Достоевского был вправе вести себя как зоркий свидетель свершающихся событий, в известной мере как их участник. Не то при изображении происшествий более отдаленной эпохи: здесь автор - прорицатель прошлого, не летописец современности. То обстоятельство, что "Лотта в Веймаре" состоит на пять шестых из диалогов и монологов, заставляет хотя бы в нескольких словах коснуться вопроса о степени стилизации языка романа или хотя бы речи действующих лиц. Язык "Лотты в Веймаре" - не педантическая стилизация. Томас Манн не увлекся документальным обоснованием языка, кропотливой мозаикой, склеиванием речи из словечек и оборотов, побывавших под пером людей минувшего века. Это не значит, разумеется, что Томас Манн не пользуется иными сильными, самобытными оборотами "веймарской поры", без чего ему едва ли бы удалось столь мастерски уловить голос (а тем самым и дух) времени, сословия, поколения. И все же речь действующих лиц из "Лотты в Веймаре" чужда археологического крохоборчества. Как язык гетевской поры, этот язык воспринимается прежде всего в силу его литературности, его высокой приспособленности к прекрасному и точному выражению мыслей и чувств, абстрактного и житейского. Единственное действующее лицо в романе, язык которого не "литературен", - это центр веймарского литературного мира, сам Гете, его сбивчивый и напряженный разговор с самим собой, подпочвенный источник, вскормивший весь этот мир обиходного словесного совершенства и прежде всего собственное творчество поэта. Сюжет романа прост, даже примитивен. К "Гостинице Слона" подъезжает почтовая карета, и из нее выходят три женщины, "в которых на первый взгляд - да, пожалуй, и на второй - не было ничего особенного. Их отношения друг к другу определялись без труда. Это были мать, дочь и служанка". Запись в книге для приезжающих открывает коридорному Магеру (замечательно удавшейся, трогательно комической фигуре), что эта старая дама не кто иная, как надворная советница Шарлотта Кестнер, рожденная Буфф, - прообраз Лотты, героини "Страданий юного Вертера". Магер, как и многие другие люди из народа, особенно веймарцы, - восторженный читатель и почитатель Гете и его раннего романа.
Вражду, что норовит предать тебя забвенью, И смерть поправ, шагни вперед, сейчас. Хвалу тебе споют иные поколенья, Их терпит этот мир, пока не грянет Глас.
Пока ты сам не назовешь день Страшного Суда, В глазах любимого ты будешь жить всегда.
LХ
Как волны к берегу несутся чередой, Так и минуты приближают свою смерть Когда одна спешит вослед другой В усилии грядущим овладеть.
Венчает зрелостью во Славе горний свет Рожденного в яслях. Но вне его забот Овалов волн искривленный хребет И Время времени продлится не дает.
И Время роет параллели на челе Созревшей красоты и юность не щадит, Сжирая лучшее в природе. На земле Перед Его косой ничто не устоит.
Жестокая рука плоть превращает в прах. Но мной воспет, ты будешь жить в стихах!
LXVI
Я так устал, что вою: "Смерть, приди!" - Чтобы не зреть отчайние, в нем нищета зачата, И пир пресыщенных, весельем длящих дни, И отреченье всех и от всего, что свято,
И то, как гильдий труд у черни не в чести, И добродетель девичья оскорблена продажей, И совершенсту ходу нет величье обрести, И сила слабостью владык заключена под стражу,
И как искусству рот зажат властительной рукой, И глупость школяров поставлена над знаньем, И истин слог простой зовется простотой, И зло, пленив добро, царит над мирозданьем.
Я так устал, что смерть мне в пору звать, Но как мне друга, одного, оставить здесь страдать?
ХС
Возненавидь меня теперь, сейчас, во дни Когда к деяниям моим враждебен целый свет, Объединись со злой судьбой, к земле меня пригни, Не приходи, когда надежды нет.
Ах, не когда печаль заполнит грудь, Приди вослед за взявшей верх бедой, Не дай мое паденье затянуть Ни ночи ветреной, ни дню с его грозой...
