Мы все, как по сигналу, устремляем взгляды на нее: на бедную, несчастную невесту, лысую, голую, осыпанную пеплом, окруженную клеткой из металлических обручей от сгоревшего свадебного платья...
- Томас такой наблюдательный! - сказала она с гордостью. - Я забыла, но у того молодого мужчины действительно светлые волосы. Значит, это не он. Потом стар..
Он хотел сказать: "Сожгите..." - но почувствовал, как какая-то чудовищная сила повернула его, как чье-то тело, тяжести которого немыслимо было противиться, налегло на него и стало медленно, неудержимо теснить его к двери. - Я слаб... Плоть моя не выносит насилия... не способна противостоять ему... нет... Что это доказывает? Сожгите... Он умолк. Он находился на улице, перед магазином. Исполин, слуга господина Блютенцвейга, наконец выпустил его, легонько дав ему пинка, так что он боком упал на каменные ступени, едва успев опереться на руку. Стеклянная дверь, громко дребезжа, захлопнулась за ним. Он поднялся, выпрямился. Тяжело дыша, он одной рукой крепко стиснул капюшон у горла, другая бессильно повисла под плащом. Впалые щеки подернулись серой бледностью, ноздри то раздувались, то суживались. Некрасивые губы кривились, выражая жестокую ненависть, а ярко сверкавшие глаза безумно, исступленно блуждали по прекрасной площади. Он не видел обращенных на него любопытных, насмешливых взглядов. Он видел, как вся мишура земная - маскарадные костюмы художников, вазы, стильные украшения и предметы убранства, нагие статуи и женские бюсты, картины, красочно воскрешающие язычество, портреты знаменитых красавиц, написанные великими мастерами, роскошно изданные любовные стихи и сочинения, прославляющие искусство, - как все это, сложенное огромной пирамидой на мозаичных плитах, перед величественной галереей, пылает ярким огнем, под радостные клики народа, порабощенного его, Иеронимуса, обличительным словом. В тучах, которые иссера-желтой стеной, громыхая, надвигались со стороны Театинерштрассе, он видел широкий, осиянный зловещим светом огненный меч, простертый над ликующим городом. - Gladius Dei super terram [меч господень над землей (лат.)], - едва слышно шептали его толстые губы. Выпрямившись во весь рост, гневно сжимая под плащом кулак, он дрожащим голосом пробормотал: - Cito et velociter! [Скоро и неукоснительно! (лат.)]
... - Для такого снега нужен только такой зонт... я знаю, сударь, вы можете иметь совсем шелковый зонт, даже два. Но они хороши только в летнюю пору!.. - Сколько ты просишь за жилет? - спросил я. - Какой жилет? - удивился он, вероятно подумав, что речь идет о его собственном. Но вдруг он сообразил, о чем я говорю, и быстро поднял валявшуюся на полу тряпку. - За этот жилет?.. Вы, сударь, имеете в виду этот жилет?.. А потом, видно, в нем проснулось подозрение, и он спросил: - Зачем вам, сударь, такой жилет?.. - Сколько ты за него просишь? Желтоватые белки его глаз сверкнули, а кончик длинного носа покраснел еще сильнее. - Да рублик... сударь! - объявил он, развернув передо мной товар таким образом, чтобы показать все его достоинства. - Даю полтинник. - Полтинник?.. За такую одежку?.. Как можно! - тянул старьевщик. - Ни гроша больше. - Да вы шутить изволите, сударь!.. - сказал он, похлопывая меня по плечу. - Сами ведь знаете, сколько такая вещь стоит. Ведь это одежка не для малого ребенка, а для взрослого человека... - Ну, если не уступишь за полтинник, так ступай. Дороже я платить не стану. - Вы, сударь, не сердитесь! - смягчился старьевщик. - Совесть мне не позволяет отдать за полтинник, но я полагаюсь на ваше разумение... Скажите сами, чего он стоит, и я не буду спорить... Уж коли на то пошло, лучше я потерплю убыток, лишь бы вам угодить. - Жилет стоит пятьдесят грошей, а я тебе даю полтинник. - Полтинник?.. Ну, пусть уж будет полтинник!.. - вздохнул он, протягивая мне жилет. - Пусть уж я потерплю убыток, да почин будет... Такой ветер!.. И он указал рукой на окно, за которым клубились тучи снега. Когда я потянулся за деньгами, старьевщик, видимо о чем-то вспомнив, вырвал у меня жилет и быстро обшарил его карманы. - Что ты там ищешь? - Может быть, я что-нибудь оставил в кармане, не помню! - самым естественным тоном ответил он и, возвращая мою покупку, добавил: - Накиньте, ваша милость, хоть гривенник!...
