d sneak in quietly, call him on the phone using a code name like Adam Yulch or Lalagy Pulvertaft (also writers) and then he would secretly drive me to his cabin in the Big Su..
Но что-то уже было упущено, и, всего обиднее, я не сделался президентом клуба "Треугольник", ставившего музыкальные комедии; кроме того, я отстал на курс...
Мышцей, которая помогает «дуться». Хмурые морщины, которые ты замечаешь каждое утро, которые становятся глубже, сбегая от уголков рта к краю подбородка, называются марионеточными линиями...
Стэнли Аппельбаум.Замечание о новом английском переводе 1995 года
Оригинальный немецкий текст "Смерти в Венеции" предъявляет особые требования любому переводчику. Как представитель литературной элиты и мастер немецкой прозы автор не только использовал все грамматические ресурсы своего языка в виртуозной манере; он также ввел в повествование множество редких слов, создал парадоксальное соседство терминов (juxtapositions of terms) и позволил себе очень длинные, сложные предложения. Богатство вербального воображения и утонченность его мысли везде бросаются в глаза. Во многих случаях, буквальный перевод похож на тарабарщину, поэтому переводчик вынужден прибегать к перефразированию для передачи задуманного. Оттого-то никогда два английских перевода, даже равного качества, не будут близко сходны друг с другом. К сожалению, к тому же имеет место широкий разброс различия переводов по качеству.
Настоящий переводчик знаком с существованием пяти ранних английских переводов, которые сделали Кеннет Берк (1925; самый первый), Х. Т. Лоуи-Портер (1930), Эрих Дж. Хеллер (1970), Дэвид Люк (1988), и Клейтон Колб (1993). К переводам Хеллера и Колба нельзя было получить доступ сразу, и к ним не обращались.
Тем временем:
... За дверью он присел на корточки и подобрал одеяло к коленям. Он увидел, как высоко в небе над Заливом яркими пятнами вспыхнули маленькие облачка. К нему подошла коза, она повела носом и уставилась на него холодными желтыми глазами. Тем временем за спиной у Кино Хуана разожгла костер, и яркие блики стрелами протянулись сквозь щели в стене тростниковой хижины, легли зыбким квадратом через порог. Запоздалая ночная бабочка порхнула внутрь, на огонь. Песнь семьи зазвучала позади Кино. И ритм семейной песни бился в жернове, которым Хуана молола кукурузу на утренние лепешки. Рассвет занимался теперь быстро: белесая мгла, румянец в небе, разлив света и вспышка пламени - сразу, лишь только солнце вынырнуло из Залива. Кино посмотрел вниз, пряча глаза от сияющего блеска. Он услышал позади похлопывание ладоней по лепешкам, сочный запах раскаленной сковороды. На земле копошились муравьи - большие, черные, с глянцевитым тельцем, и маленькие, пыльносерые, шустрые. С величавостью господа бога смотрел Кино, как один пыльно-серый муравей отчаянно выкарабкивался из ловушки, которую вырыл ему в песке муравьиный лев. Поджарая пугливая собака подкралась к Кино и, услышав его ласковый оклик, свернулась калачиком рядом с ним, аккуратно обвила хвостом лапы и грациозным движением положила на них голову. Собака была черная, с золотисто-желтыми подпалинами на том месте, где надлежит расти бровям. Утро выдалось как утро, самое обычное, и все же ни одно другое не могло сравниться с ним. Кино услышал поскрипывание веревки - это Хуана вынула Койотито из подвешенного к потолку ящика. Она умыла его и пристроила в провес шали так, чтобы он был у самой ее груди. Кино видел все это не глядя. Хуана тихо запела древнюю песнь, которая состояла всего из трех нот, с бесконечной сменой интервалов между ними. И эта песнь была частью Песни семьи. Каждая мелочь вливалась в Песнь семьи. И иной раз она взлетала до такой щемящей ноты, что к горлу подступал комок, и ты знал: вот оно - твое спокойствие, вот оно - твое тепло, вот оно - твое Все...
